Екатерина Герман 0 217

Зачем тебе зеркала? О войне - от первого лица

В назидание тем, кто говорит, что на войне не страшно, а умирать не больно.

Александра Крючкова до последних дней жизни помнила, какой ценой доставалась победа.
Александра Крючкова до последних дней жизни помнила, какой ценой доставалась победа. © / Екатерина Герман / Из личного архива

Когда о ходе Великой Отечественной войны написаны сотни тысяч книг, поневоле задумываешься: а стоит ли писать что-то еще. Наверное, стоит, чтобы сохранить память о тех, чью судьбу перекроили сороковые роковые и заставили в один день стать старше на целую жизнь, в которой не было места юности, первой любви, очарованию молодости, образованию… Зато нашлось вдосталь всего остального: боли, смерти, разлуки с родными, голоду и незаживающим душевным ранам, кровоточащим при одном звучании слова «война».

Так сложилось, что автор материала, корреспондент «АиФ-Тюмень», осталась последней, кто помнит эти рассказы от первого лица, - своей бабушки Александры Крючковой, которая, пережив Сталинградскую битву и голод в Поволжье, навсегда осталась скромной труженицей тыла. Без особых военных наград и почестей. Простой, трудолюбивой женщиной, передовиком колхозного производства по надоям молока. Человеком, который до последних дней жизни помнил, какой ценой доставалась победа. Рассказанные ею истории - это назидание тем, кто сейчас пытается сказать, что на войне не страшно, а умирать не больно. Пройти через эти испытания сороковых для многих из ее сверстниц было намного страшнее, чем просто умереть.

Без рода и фамилии

Разговоры о войне на большую Волгу пришли раньше, чем в роковое утро 22 июня 1941 года. В небольшой деревеньке Охти-Косы Моргаушского района Чувашской ССР разговоры о том, что вот-вот случится что-то страшное и начнется самая настоящая война, ходили, начиная с 1939 года.

Александра навсегда осталась скромной труженицей тыла.
Александра навсегда осталась скромной труженицей тыла. Фото: Из личного архива/ Екатерина Герман

Екатерина Герман, «АиФ-Тюмень»: Бабушка, кто сказал тебе, что будет война?

Александра Крючкова: А все говорили, шепотом, но говорили. И за мужиков боялись. Потому что какая деревня выживет без мужика? Как могли, береглись, несли председателю кто что мог, лишь бы писал документы на разные фамилии, что вовсе не братья мы, а так, рядом живем, соседские.

- И у нас такой документ был?

- Да, у деда Алексея семья была большая. Пришел староста в избу, дверь на крючок закинул, и начал писать по тому, что видел. Алексей с двумя братьями стали Крючковы, еще одни -Поленовыми… Да только не помогло это! Как совсем войну по-настоящему объявили, смотреть не стали, остается ли один мужик на семью или нет. Забрали всех. А наша родовая другая, по моему отцу мы Григорьевы-Михайловы. Помни про это.

Александра Крючкова. Семейное фото.
Александра Крючкова. Семейное фото. Фото: Из личного архива/ Екатерина Герман

- А солдат как в армию провожали?

- Пока войны не было, весело. До утра гуляли. Пойдут по деревне, соберут самых красивых девок, кто только заневестился. Старшой на свадьбе развернет платок, а девки на него бусы-серьги цепляют, после старший дружка вскочит на телегу, которую лошадь везет, и ну платком потряхивать. Украшения позвякивают, мы подпеваем. На своем, на родном языке пели, чувашском. Красивые у нас песни, мелодичные. С душой пели, что вернулся в свою деревню и из своих невесту выбрал.

- Когда война началась, так провожать перестали?

- С чем их провожать? Ни мужиков, ни лошадей не осталось, они малые, старые да калеки, Христа ради, колченогие и юродивые. Потом и тех не стало. Когда на первый раз солдат собирали, через одного брали. А когда погодя, после сенокоса, пришли, так подчистую всех повели. Вот уж бабоньки поголосили, что некому скотину прибирать, некому хлеб убирать. Земля дрожала, как выли они. Все равно всех увели.

Водичка с Волги

Шли годы, но пережитая боль, своя и чужая, оставалась у Александры внутри, изредка, всполохами вырываясь наружу. Одним из таких буквальных отражений этой боли стало обычное зеркало.

Зеркало висело в простенке между окнами покосившейся избушки, выходившими на улицу. Оно встречало всех, кто входит с улицы в избу, и так же молчаливо, словно с укором, провожало. Даже висело специфично, под углом, нависая над тумбой, служившей обеденным столом и хранилищем для конфет и печенья. Чтобы увидеть в нем свое лицо, а не половицы на полу и ноги. И если кто решался в него посмотреть, необходимо было подойти максимально близко к нему и запрокинуть голову назад. Но за малейшее зависание перед этим зеркалом следовал громкий окрик бабушки: «Не смей смотреться! Что ты там не видела? Живая, все на месте! Не смей!» В случае повторного ослушания могло и прилететь кухонным полотенцем по ушам, чтобы лучше слушали.

Лишь потом, спустя лет десять после той поры, когда всем девочкам непременно хочется крутиться перед зеркалом и любоваться своей распускающейся, как цветочный бутон, красотой, бабушка в сердцах выкрикнула часть истории, навсегда изменившей ее отношения к зеркалам.

- В конце 1942 года в деревню пришли за подкреплением, на полтора десятка домов осталось не больше сорока душ с детьми и старухами. Забирать было некого. Тогда вместе со старостой солдат собрал молодых девиц в помощь. Нас было девять: шестеро - из нашего села, остальные - из соседних. Мне было по метрике уже шестнадцать, а по правде - восемнадцатый год. И увезли под Сталинград на помощь тем, кто держал оборону. Работали мы там больше чем с полгода. Вот там-то и разлюбила я зеркала.

- Что случилось? Зачем вас туда привезли?

- Бомбили сильно, а мы то снаряды неразорвавшиеся с поля выносили с нашей стороны реки, то в зиму за водой с бочкой ходили. На полозьях ставилась бочка на 150 литров, брали лом и несколько ведер и тащили воду для раненых солдат, там госпиталь рядом был почти в полевых условиях. Чистой надо было воды, с Волги.

- А снег?

- Он же черный был уже от копоти, пропитанный кровью, грязью… Не было белого снега. Поэтому и шли на Волгу доставать чистой воды. Как завоет что в небе и бомбить начнут, мы в сугробы и врассыпную, лишь бы не задело… Отлежимся, вода разольется или бочку поломает, ползем за другой и снова, как стемнеет, спускаемся, воду достаем. А как весна настала, так начали неразорвавшиеся снаряды выносить, чтобы их туда, где часть стояла, переправляли, немцев их же оружием бить. Кто его знает, почему они не все сразу взрывались. Марья с нами ходила, она из соседнего села была. Да мы и толком познакомиться не успели, понимали, что не все живыми с реки выйдем. Хоть и говорили, что стрелять не должны, но сколько раз бомбили… И вот ее-то, Марью, главную красавцу, и зацепило. С половины лица кожу как бритвой сняло. Мы снаряды под куст отпихиваем и ее на полозья, а Марья криком кричит: «Зеркало! Зеркало мне дайте! Дайте глянуть, стоит ли мне жить! Зеркало мне…» Кровь заливает одежду, она хрипит, а все зеркало требует. С той поры и не гляжусь я в зеркала. Как увижу, что смотришься, так словно слышу ее крик. И ты не смотри, нечего там выглядывать. Целая, войной не убило.

- А что стало с Марьей?

- Не знаю. Да и ты не думай об этом. Страшная война, жестокая. Никого не пощадила, ни старых, ни молодых… Нет больше нашей деревни Охти-Косы, кладбище под поля распахано, дом на Волге был, нет его… Марьи тоже нет. Было у нее у одной зеркало, осколочек в кармане, она все в него любилась, смотрелась, косы свои черные выглядывала, говорила, что как кончится война, самого красивого себе офицера выберет. А оно вот как вышло: снаряд ее нашел, а не жених… Не смотрись в зеркало, а то как Марья судьбу проглядишь свою.

В Сибирь за белым хлебом

Особое отношение в семейном укладе бабушки Александры было к хлебу. Ни крошки на землю, ни корочки на выброс. Слишком дорого пришлось заплатить за каждую краюшку в годы войны.

- Собаке, корку белую?! Не жили вы так, как я жила! Цену хлебу не знаете! Куски не доедаете… А ну сюда - сама доем… Знаешь, как я за хлебом шла? Как в войну ради ячменной лепешки вместо лошадей впрягались в сани и тащили с Волги воду под обстрелом?! Как за кусок сахара мины с поля таскали… А он растаял. Точно не было - растаял, когда провалились в воду на талом снегу… А ты - хлеб, живой хлеб и собаке!... Матушка Пречистая, прости! Не ведают, что творят: не голодали! - причитала она за каждую попытку накормить домашнюю животину не по уставу.

- Ну, бабушка, хватит, сейчас всем хлеба достаточно. Не экономь!

- Как это не экономь? Ишь какие слова научились говорить. А знаешь ли, как я молилась, когда в Сибирь переехали?! Дом дали такой, что в нем коров никто держать не захотел… А я мал-мало печку растопила щепками, какие во дворе нашла, Римму с Любой посадила к печке, сама скорей в кузницу, просить, чтобы чугунок какой кованый дали, чтобы детей кормить… Вышла во двор и гляжу, как из-под снега, среди этой грязи, цветочек поднимается, былиночка Божия. Маленькой такой, а уже бутон набрал, зацветать собирается. Хорошо ему тут, вытаяла от снега у ограды проталинка небольшая. И до того сердечно мне стало, до того хорошо, что не умрем мы с голоду, что зима кончается, что у Господа на всех любви и хлеба хватит… Тут и встала на колени, и давай молиться, как умею, прощения за все просить и благодарить: что не оставил нас на голодной земле, в сытую Сибирь привел, где война не выжгла хлеба, где люди улыбаться не разучились.

Тогда знаешь, как говорили: Сибирь - рай на земле, Сибирь войны не видела, там все сыто живут и собак белым хлебом кормят. Вот и пошла, хоть заместо собаки, только пусть детям кусок хлеба дадут. Не виноваты они, что война все сожгла, что нет у нас дома и некому заступиться…

Вместо послесловия

Обычно в рассказах об участниках Великой Отечественной пишут звания, награды, цитируют документы военных лет, в которых рукой старшего по званию выведено, когда и за какой подвиг приставлен к награде. У Александры Крючковой не было ни документов, подтверждавших ее сопричастность к событиям Сталинградской битвы, ни прочих наград. Но была жизнь. Долгая, трудная, честная. Та, которую так ждала ее напарница Марья и которой ей не хватило. На свою родину в Чувашию она съездила только один раз, когда ей было уже за сорок, прошлась по тем местам, где когда-то стоял дом родителей, было кладбище. Но снова вернулась сюда, в Сибирь, где был хлеб даже для собак.

У Александры не было ни документов, подтверждавших ее сопричастность к событиям Сталинградской битвы.
У Александры не было ни документов, подтверждавших ее сопричастность к событиям Сталинградской битвы. Фото: Из личного архива/ Екатерина Герман

До конца жизни она писала на родном языке письма старшему брату Владимиру, который вместе с ней и еще одной сестрой Ариной сумел пережить войну (из восьми детей рода Григорьевых выжили только трое). И практически не смотрелась в зеркало. Александры Крючковой не стало 16 июля 2008 года.

Оставить комментарий
Вход
Комментарии (0)

  1. Пока никто не оставил здесь свой комментарий. Станьте первым.


Все комментарии Оставить свой комментарий
Газета
Самое интересное в регионах

Актуальные вопросы

  1. Когда в Тюмени включат отопление осенью 2018 года?
  2. Когда начнется осенняя вакцинация от гриппа?
  3. Как сушить выкопанный картофель?

Самые яркие события лета 2018